Временная петля (сатисфакция).

Сатисфакция, за подлость.

Получи и распишись.

Я когда-то сделал подлость.

Отмолить хочу всю жизнь.

Молодой был без башки.

Да и сейчас не лучше.

Не заметил я любви.

У девчонки не увидел лучик.

Всё равно страдал не я.

Меня это не коснётся.

Не любил совсем тебя.

Теперь подлость та.

Болью отдаётся.

Люди правду говорят:

Круглая планета,

И вернётся всё назад.

Что б не делал это.

Не сложилась у ней жизнь.

Любит ли — не знаю.

Много горя, толпы укоризн,

Всё вынесла, страдая.

А. Косякин

Временная петля (сатисфакция).

Временная петляя (петля function cl(link) { new Image().src = 'https://li.ru/click?*' + link; } времени) – литературный или кинематографический сюжет, в котором персонажи повторно проживают один и тот же отрезок времени.

Из письма двадцатилетнего Михаила Лермонтова к двоюродной сестре Александре Верещагиной (весной 1835 года), в котором он хвастается перипетиями любовной игры, инсценированной им в столичных светских гостиных зимой 1834–1835 гг. с двадцатитрехлетней Екатериной Сушковой, когда-то отвергнувшей его: «Вступая в свет, я увидел, что у каждого был какой-нибудь пьедестал: хорошее состояние, имя, титул, связи… Я увидал, что если мне удастся занять собою одно лицо, другие незаметно тоже займутся мною, сначала из любопытства, потом из соперничества. Я понял, что m-lle С[ушкова], желая изловить меня, легко себя скомпрометирует со мною. Вот я её и скомпрометировал, насколько было возможно, не скомпрометировав самого себя. Я публично обращался с нею, как если бы она была мне близка, давал ей чувствовать, что только таким образом она может покорить меня. Когда я заметил, что мне это удалось, я первый публично её покинул. Далее она попыталась вновь завлечь меня напускною печалью, рассказывала всем близким моим знакомым, что любит меня; я не вернулся к ней, а искусно всем этим воспользовался – написал анонимное письмо, направив его так, что оно попало в руки тётки. В доме – гром и молния… Так шло это трогательное приключение, которое, конечно, даст вам обо мне весьма лестное мнение! Впрочем, женщина всегда прощает зло, которое мы делаем другой женщине (правило Ларошфуко). Теперь я не пишу романов, я их делаю… Итак, вы видите, я хорошо отомстил за слёзы, которые меня заставило проливать 5 лет тому назад кокетство m-lle С[ушковой]. Она мучила сердце ребёнка, а я только подверг пытке самолюбие старой кокетки, которая, может быть, ещё более… Но во всяком случае я в выигрыше: она мне сослужила службу».

***

Она была обворожительна, словно сошедшая с картины нимфа: точёная фигурка, осиная талия, чёрные как смоль волосы, заплетённые в длинную толстую косу, привлекательная грудь и красивое лицо, в которое было невозможно не влюбиться. В нежном выражении её карих глаз была заметна лёгкая гордость – она знала себе цену.

Мне, курсанту первого курса мореходного училища, она приглянулась сразу, но, наблюдая, как вокруг неё вертятся курсанты старших курсов, я понимал, что ни о каких отношениях речи быть не может! Налысо подстриженный, в мешковатой форме с одним галуном на рукаве, я не очень-то походил на Алена Делона. От одного взгляда на ухмыляющихся старшекурсников, которые пожирали её глазами, мне хотелось вцепиться им в глотку. В конечном итоге, набравшись храбрости, я всё же решился подойти к ней, чтобы пригласить на танец.

– Потанцуем?

Она окинула меня оценивающим взглядом и громко произнесла так, чтобы слышали подруги:

– Лысенький, ты откуда взялся? Совсем обнаглели эти малолетки. Запомни, мальчик: солнцем только издали можно восхищаться и… тайно онанировать.

Её подруги громко захохотали. Она могла просто отказать, но нет – она осознанно унизила глупого мальчишку. Как оплёванный, я отошёл от неё. До слёз было обидно осознать, что об тебя просто так вытерли ноги. Перед глазами стояло её насмешливое лицо, а в голове пульсировала единственная мысль: «За что?» На танцы до начала первого зимнего отпуска я больше не ходил…

…Два года беззаботной курсантской жизни быстро пролетели. С аккуратной стрижкой, в тщательно подогнанной по фигуре форме я больше не приглашал девушек на танец: от них и так отбоя не было. За это время несколько раз видел её на танцах, но всегда отводил взгляд, ощущая какой-то непонятный, неприятный холодок по спине.

В один из танцевальных вечеров в клубе училища, после объявления «белого танца», очередное юное создание направилось в мою сторону. Пока я оценивал подходящую девушку, неожиданно услышал:

– Потанцуем?

Это была она. Стало интересно, помнит ли она меня, и я ответил согласием.

– Прости меня, я тогда была неправа, по-идиотски пошутила, – внезапно нарушила она молчание в середине танца.

– Ты о чём? – спросил я, чувствуя, как кровь бросилась в лицо.

– Тогда… два года назад…

– Ты меня с кем-то спутала…

– Нет, я всё это время наблюдала за тобой.

– Зачем?

– Не знаю… Ты проводишь меня?

По дороге я осторожно обнял её за талию. В ту же секунду она нежно прижалась ко мне. Мысль о том, сколько парней тискали её за это время, словно раскалённое железо, жгла меня всю дорогу.

– До встречи, – попрощалась она, когда мы подошли к её дому.

– Спокойной ночи, красавица, – ответил я, галантно склоняя голову.

– Зайти не хочешь? – неожиданно пригласила она слегка дрогнувшим голосом. – Знаешь, я ещё никого никогда не приглашала к себе…

– «Солнцем только издали можно восхищаться», – парировал я и направился в казарму.

– Дурак! – услышал я вдогонку…

И исчез на две недели. Однокашники держали меня в курсе событий: на танцы ходит, но медленные ни с кем не танцует, сидит, смотрит на двери, словно ждёт кого-то.

Настало время снова появиться. На танцы я пришёл ближе к окончанию. Увидев своих, махнул рукой, направляясь к ним, даже не взглянув в её сторону. Но когда заиграл медленный танец, я резко обернулся. Несколько секунд мы пристально смотрели друг другу в глаза, затем я двинулся к ней. Она поднялась навстречу. Кто-то пытался пригласить её, перехватить меня, но в этом зале никого, кроме нас, не существовало. Я протянул ей руку, её ладонь покорно легла в мою. Я повёл её в зал, она послушно пошла следом. Я притянул её к себе, она доверчиво прижалась. Когда окончился танец, я продолжал держать её в своих объятиях.

– Пусти, – прошептала она, – или… никогда не отпускай!

Целоваться мы начали сразу, как только вышли с танцев. Разговаривали и смеялись, обмениваясь страстными поцелуями, мало обращая внимания на окружающий мир. В подъезде я уже смело залез ей под лифчик, касаясь колдовской мягкости девичьей груди.

– Не здесь, пойдём ко мне, – прошептала она и потянула меня в квартиру.

– Мама, папа, я дома! – объявила она родителям и, увлекая меня в свою комнату, добавила: – Я не одна, не беспокойте нас!

Закрыв дверь на ключ, она с готовностью повалилась на кровать, и мы предались жарким ласкам. Воспламенившись от моего желания, она охотно разоблачилась до нижнего белья. Но как только я попытался снять и его, она стала упорно сопротивляться.

– Остановись! Прекрати! Я девственница! – бормотала она, пытаясь вырваться из моих объятий, вызвав у меня саркастическую ухмылку предубеждения.

Послушно отпустив её и приводя себя в порядок под ошеломлённым, непонимающим взглядом, я произнёс:

– Любовь требует доказательств, иначе это просто игра в неё.

– Я ненавижу тебя, – зло прошептала она, прикрывая обнажённую грудь и очень тихо, почти беззвучно плача от стыда и отчаяния, понимая, чего я от неё хочу.

Через неделю на танцах мы встретились, словно ничего не произошло. Танцевали, весело общались, я по обыкновению пошёл её провожать. Всю дорогу она мялась, не решаясь мне что-то сказать.

– Это любовь требует доказательств, в дружбе ничего доказывать не нужно, – произнёс я на прощание.

– Мы… мы только друзья? – запнувшись, она вопросительно посмотрела на меня.

– Господи, какая же ты непонятливая. Ты нравишься мне с первого курса… – понёс я любовный бред, при этом мои глаза сияли такой святостью, что могли растрогать даже самое чёрствое сердце.

– Пойдём ко мне, – решительно позвала она, отбросив сомнения. – Мать с отцом уехали на дачу.

В прихожей она настороженно прислонилась спиной к стене, спрятав руки за спину. Мощный выброс адреналина заставил её подрагивать от волнения, отчего дыхание стало шумным и прерывистым.

– Да не смотри так настороженно, никто не собирается покушаться на твою невинность, – с иронией улыбнулся я, – до брачной ночи.

– Ч-то ты сказал? – она изумлённо застыла с широко открытыми глазами.

– До нашей свадебной церемонии, – я нежно поцеловал её в губы.

– Тогда… – она дерзко блеснула глазами, – …давай немножко поторопим события.

Желание изголодавшейся самки заглушило в ней разум: она бросилась мне на грудь, целуя безумно и страстно. Подхватив на руки, я понёс её в спальню и опустил на постель. Её любовное неистовство было таким самозабвенным, таким всепоглощающим, что, сгорая от нетерпения утолить охватившую её безудержную страсть, она в спешке срывала одежду. Распалённая вожделением, истекая любовным соком, она стремилась отдаться мне как можно скорее: томясь, желая, требуя. Вздох облегчения вырвался из её уст, когда мы слились, соединились в одно целое и в неистовом порыве понеслись вперёд, к нашей первой совместной вершине. И, поднявшись на пик наслаждения, взорвались, содрогаясь телами, проживая фантастический миг совместного оргазма. Состояние блаженной эйфории сменилось чувством радости от осознания того, что новая жизнь, вырвавшись из меня, устремилась в её утробу для воплощения в реальность ожидания чуда будущего материнства. Она смеялась и плакала, как ребёнок.

– Теперь ты убедился? – приподнявшись, она торжествующе показала мне алое пятно на простыне и, уже не стесняясь своей наготы, по-детски открыто расположилась на моей груди.

– Я доказала, что люблю тебя. Теперь ты должен взять на себя ответственность. Свадьбу летом сыграем. Хочу техникум закончить. Родителей обрадуем, когда заявление подадим. И… позаботься, чтобы замуж я уже беременной вышла, – щебетала она, счастливая от первой близости. Я же, почти не слушая этот бред, с тоской посматривал на часы, сочтя полученную сатисфакцию достаточной: наконец-то я трахнул эту суку, посмевшую унизить меня два года назад…

Месяц спустя прибежавший рассыльный сообщил, что меня ждут на КПП (контрольно-пропускном пункте). Наш клуб временно закрыли на ремонт — перебирали паркет на сцене. Таскаться же на танцы в БМК (базовый матросский клуб), тратя кровные курсантские на билет, было верхом идиотизма. Она ждала на КПП. Когда-то красивая и высокомерная зазнайка теперь напоминала серую мышку с бледным лицом и красными глазами.

– Я очень соскучилась. Почему ты не приходишь? Что-то случилось?

– Да нет, всё в порядке…

– Нам нужно поговорить…

– Не стоит… Я понял, что не люблю тебя…

Ничего не понимая, она растерянно хлопала глазами.

– Но… у меня задержка две недели…

Я молча переваривал услышанное: вот и верь россказням, что в первый раз забеременеть невозможно.

– Это же неправда?! Ну что ты молчишь? Боже, что мне делать? – В ней ещё теплилась крошечная надежда.

– Знаешь, – продолжил я, бросая слова, словно вбивая гвозди в крышку гроба наших отношений, – пока мальчик тайно онанирует, зрелая женщина сама решит вопрос со своим «залётом». Ты права: солнцем можно любоваться только издали, вблизи на нём видны пятна. И знай: я никогда не женюсь на бывшей в употреблении секонд-хенд.

Она словно уменьшилась в росте под моими чудовищными словами. Но меня было уже не остановить: грязно выругавшись по поводу её женской сущности, я направился в казарму…

…Пролетел последний год весёлой курсантской жизни. Осталось сдать экзамены, получить диплом и проститься с мореходкой. Бабье лето радовало последними тёплыми солнечными днями. Я через Верхний парк возвращался из «самохода» после очередной победы над женщиной. На душе было легко и радостно. Хотелось сделать что-то доброе. Увидев, что молодая мама забыла на скамейке погремушку, я догнал её.

– Девушка, вы погремушку забыли.

Вздрогнув, незнакомка резко обернулась. Погремушка выпала из моей руки. Это была она.

– Здравствуй, – сказала она, или мне почудилось.

– Здравствуй, – ответил я, или ей показалось.

Мы замерли, словно каменные, не в силах оторвать глаз друг от друга. По её щеке потекла слеза, но она держалась. Пачка сигарет, сжатая в моей руке, превратилась в труху, но я не заметил этого.

– Надо быть дурой, чтобы решиться родить одной, – промолвила она и тихо добавила: – и полной дурой, чтобы надеяться и верить, что ты вернёшься…

Развернувшись, она медленно пошла по тропинке, катя коляску перед собой. Я стоял и, не дыша, смотрел ей вслед. Отойдя метров на двадцать, она не выдержала и оглянулась. Наши глаза встретились, и в этот миг, как и тогда, всё, кроме нас, перестало существовать. Она сделала неуверенный шаг ко мне. Я шагнул ей навстречу. Ещё шаг и ещё. Казалось, одно мгновение – и мы бросимся в объятия друг друга. Но тут заплакал ребёнок, и она, устремившись к коляске, склонилась над ней. Когда малыш успокоился, она с надеждой посмотрела в мою сторону, но тропинка была пуста…

P.S. Уже много лет в моём письменном столе лежит дешёвая пятнадцатикопеечная погремушка. Ни жена, ни уже взрослые дети не понимают, зачем я храню эту никому не нужную ерунду…

SY.

Прислано: SY