Мариэль в 40+ познает себя (случай в книжном отделе)

Не про «что произошло», а про момент, когда уже нельзя сделать вид, что ничего не происходит.

После того сна Мариэль стала другой не сразу.

Не было озарений, свечей, решений «начать новую жизнь с понедельника».

Было хуже.

Она начала чувствовать.

Не эмоции — тело.

Тело вдруг перестало быть немым фоном. Оно отзывалось. На интонации. На паузы. На чужое присутствие. Иногда — просто на собственное отражение в витрине.

Она ловила себя на том, что дольше задерживается в душе.

Не чтобы что-то сделать.

А чтобы постоять под струями и позволить теплу стекать по коже, не ускоряя момент, не думая о пользе.

Это было непривычно.

Почти неприлично.

Однажды днём она зашла в книжный. Не за книгой — спрятаться от города. Там пахло бумагой и тишиной. Тем самым запахом, от которого хочется говорить шёпотом, даже если ты одна.

Она стояла у полки, листала случайный роман, когда рядом возник мужчина.

Не эффектный. Не киношный.

Спокойный. Уверенный. С тем редким типом мужской собранности, в которой нет демонстрации.

Он взял книгу с верхней полки — и его рука оказалась слишком близко к её плечу.

Мариэль вздрогнула.

Не потому что испугалась.

А потому что тело узнало напряжение — то самое, из сна. Густое. Тягучее. Почти знакомое.

— Простите, — сказал он негромко.

И не отодвинулся.

Вот это и было опасно.

Она могла шагнуть в сторону.

Могла улыбнуться.

Могла уйти.

Но вдруг поймала себя на мысли: она не хочет, чтобы всё снова стало безопасным.

Он заметил это.

Мужчины иногда замечают такие вещи. Не все. Но те, кто умеет ждать — замечают почти всегда.

— Вы выглядите так, будто вас только что застали на границе, — сказал он.

— Между чем и чем? — спросила она, сама не зная зачем.

Он чуть наклонился. Совсем немного. Настолько, чтобы между ними появилось тепло.

— Между «нельзя» и «уже поздно».

Эта фраза прошла по ней волной.

Не возбуждением — признанием.

Она вдруг поняла: её больше не заводит флирт. Не интересует игра. Её трогает момент, когда её видят насквозь и не пытаются спасти.

Они не касались друг друга.

Но расстояние между ними стало интимнее прикосновения.

— Вы замужем, — сказал он не вопросом.

Она кивнула.

— И всё равно стоите здесь.

Это не было осуждением.

Это было наблюдением.

Мариэль почувствовала, как внутри поднимается что-то запретное — не желание к мужчине, а желание не быть хорошей.

— Я ничего не делаю, — сказала она тихо.

Он посмотрел прямо.

— Вы делаете главное. Вы не убегаете.

И вот тут внутри неё что-то дрогнуло окончательно.

Потому что всю жизнь она убегала.

В работу.

В роль.

В контроль.

В «потом».

А сейчас — стояла.

Он отступил первым. Намеренно. Чётко.

— Иногда этого достаточно, — сказал он. — Один момент правды. Чтобы женщина поняла, что она жива.

Он ушёл. Без номера. Без продолжения. Без обещаний.

И это было почти жестоко.

Но именно поэтому — честно.

Вечером, уже дома, Мариэль сидела в тишине и вдруг поняла: с ней ничего не произошло.

И одновременно — произошло всё.

Она больше не могла вернуться в прежнее состояние глухоты.

Не могла «забыть».

Не могла «перетерпеть».

Её тело помнило.

Не мужчину.

Себя — открытую. Отзывающуюся. Дышащую.

И самое опасное было не то, что она чего-то захотела.

А то, что она впервые за много лет позволила себе не подавлять это желание.

Она подошла к зеркалу. Посмотрела на себя долго. Без оценки. Без критики.

— Вот ты какая, — прошептала она. — Живая.

И внутри разлилось медленное, глубокое чувство — не страсть, не вина, не страх.

Голод.

Не к телу.

К жизни.

И Мариэль поняла: дальше будет сложнее.

Потому что обратно — в онемение — она уже не сможет.

Прислано: Akuchka